от автора сайта: ниже публикуется интересный рассказ путешественника о Ташкенте 1911 года, опубликованный в газете Русский инвалид.
Итакъ на какой же городъ похожъ Ташкентъ? Я задаю этотъ вопросъ бывалому человѣку, изъѣздившему всю южную и среднюю Азію, штабсъкапитану Лосеву-и получаю быстрый отвѣтъ: Ташкентъ похожъ на Тегеранъ. Такія же широкія прямыя улицы, обсаженныя громадными серебряными тополями со стволами, бѣлыми, какъ у березы, такіе же маленькіе домики, таинственно притаившіеся въ густой зеленой чащѣ садовъ, такія же пыльныя улицы... Все это отлично для тѣхъ, кто видалъ Тегеранъ и не видѣлъ Ташкента, или видѣлъ Ташкентъ, но не видѣлъ Тегерана, но кто не видалъ ни того, ни другого, тому, пожалуй, и совсѣмъ не вообразить Ташкента. Нѣкоторыя улицы Царскаго Села, осѣненныя густою листвою громадныхъ парковъ, пожалуй, однѣ могутъ дать нѣкоторое отдаленное представленіе объ улицахъ Ташкента: это алеи.
Алеи громадныхъ туркестанскихъ тополей, высокихъ и узкихъ, съ серебристыми стволами и пирамидальною шапкою ярко зеленой листвы. За этими тополями, мѣшая свою зелень съ ихъ серебристыми, блестящими на вѣтру, листами растутъ грабы съ могучими кронами мелкой темной листвы, громадныя бѣлыя экаціи, мимозы... Все зелено. Эта густая зелень совсѣмъ прикрыла тротуары алеи, осѣнила почти всю улицу и яркое солнце лишь кое гдѣ брызгами золота ложится на мостовую.
Надъ этою зеленью широкимъ куполомъ легло голубое небо. Невольно вспоминаются слова Верлэна «leciele tait pardes sus lestoits si bleusi calme»; именно спокойное тутъ небо, чистое и ясное. Вдоль улицъ, вдоль тротуаровъ, прикрытые деревьями алей, быстрые и шумные несутся ручьи. Это арыки, это та влага, которая питаетъ жирную лесовую почву, оплодотворяетъ ее и изъ сѣрой пыли выдвигаетъ громадныя деревья, гонитъ пышные фрукты, пестритъ землю цвѣточнымъ и зеленымъ травянымъ покровомъ. Рѣка Саларъ и большой и старый арыкъ Чаули раздѣлили свою влагу по безчисленнымъ улицамъ, переулкамъ и садамъ.
Отъ вокзала къ центру города идутъ Константиновскій и Духовской проспекты; по послѣднемуидетъ конка и будетъ трамвай. Уже при самомъ бѣгломъ взглядѣ на городъ вы скажете, что это городъ конной страны. По улицамъ движенія много. Медленно идутъ маленькія лошадки, запряженныя въ арбы съ громадными колесами, больше сажени въ діаметрѣ. Возница на корточкахъ усѣлся на спину лошади, на нѣкоторое подобіе сѣдла, разставилъ свои ноги по оглоблямъ и лѣниво правитъ маленькою лошадкой; величаво выступая и тихо покачивая своими библейскими головами, проходятъ длинной вереницей верблюды; но больше всего всадниковъ.
На маленькихъ лошадкахъ, съ уздами, украшенными шерстяными кистями на налобникѣ и сѣткою на гривѣ, пестро одѣтые, ѣдутъ сарты. По всему широкому проспекту видны ихъ конныя фигуры. Старые и молодые, въ бѣлыхъ тюрбанахъ и съ бѣлыми бородами, черные и смуглые, въ пестрыхъ халатахъ или полуобнаженные и грязные, они то спѣшатъ мелкою тропотою, то скачутъ галопомъ. Рѣдко ихъ лошади холены и чищены; мало хорошихъ съ европейской точки зрѣнія лошадей; все мелкія, головастыя, похожія на свинокъ лошаденки. И невольно задаешь себѣ вопросъ: какъ могло это случиться, что въ странѣ, гдѣ почти нѣтъ среди туземцевь иного способа передвиженія, какъ верховая лошадь, какъ могла тамъ не родиться могучая, сильная и вослая лошадь, подобная лошади Европы? Или нѣтъ здѣсь кормовъ, или солнце мѣшаетъ, или пески не даютъ роста лошади, но только среди многихъ сотенъ лошадей, которыхъ вы видите въ этомъ краю, ни одна не порадуетъ вашего взора нарядностью своего вида, мощною мускулатурою, легкими и быстрыми движеніями. Онѣ не на воздухѣ, какъ бываетъ на воздухѣ кровная лошадь Европы; ихъ тянетъ земля къ себѣ и онѣ ползаютъ по ней коротенькими своими ножками...
Европейцевъ на улицахъ видно мало. Пройдетъ команда солдатъ, одѣтыхъ въ малиновые чембары, черные суконные штаны и бѣлые штаны, благодаря этой пестротѣ обмундированія напоминающая толпу рабочихъ; видны чиновники, отставные генералы въ длинныхъ бѣлыхъ кителяхъ покроя временъ Черняева, да учащаяся молодежь веселыми стайками спѣшитъ въ школы и обратно. Извощики, также, какъ и на Кавказѣ, именуемые фаэтонами, парныя хорошія коляски, рѣдки. Они держатся больше у гостиницъ, да на Кауфманскомъ проспектѣ-этомъ Невскомъ Ташкента. Городъ тихъ. Прикрытый густою зеленью садовъ, онъ лѣниво дремлетъ въ маленькихъ кирпичныхъ домикахъ. Лишь на большомъ базарѣ почти всегда оживленіе. Въ открытыхъ лавкахъ, длинными рядами вытянувшихся вдоль площади, подъ навѣсами бойко торгуютъ сарты. Первая половина сентября: фруктовый рядъ переполненъ плодами земными. Зеленый виноградъ съ ягодами величиною съ небольшую сливу и кистями вѣсомъ три-четыре фунта одна кисть; рядомъ розовый, или зеленый длинный и узкій, удивительно сладкій, или мелкій золотисто желтый какъ янтарь или черный... Бѣдный виноградъ Крыма и Кавказа! Какимъ жалкимъ и маленькимъ покажешься ты рядомъ со своимъ Туркестанскимъ товарищемъ! Бѣлые матовые персики, строеніемъ напощіе лимоны, а вкусомъ мангустаны, такіе нѣжные и сочные, такіе сладкіе за жесткой корочкой, что ихъ французскій собратъ покажется кислятиной; яблоки всѣхъ видовъ и величинъ, темно-красные и блѣдно-зеленые, яркожелтые и совсѣмъ бѣлые-навалены горами. Виноградъ 7 копѣекъ рунтъ, персики и груши гривенникъ, яблоки отъ 5 до 10 копѣекъ. Дивишься высокой культурѣ плодовъ. Это дала сартамъ Персія, а можетъ быть и Индія.
Несмотря на обиліе памятниковъ-бюсты Скобелеву и Черняеву, памятникъ Кауфману, памятникъ Славы и «Знаменщику на Калѣ», несмотря на три дворца, одинъ соборъ и пять церквей, костелъ, кирку, синагогу и мечеть, Ташкентъ не блещетъ архитектурою своихъ зданій. И дворцы, и храмы тонутъ въ зелени, подавлены ея гущею. Для того, чтобы доминировать надъ нею, чтобы выдѣлиться изъ нея, тутъ нужны грандіозныя произведенія архитектуры—какой-нибудь Миланскій соборъ, или «Грёза въ мраморѣ» Индѣйской Агры. Одноэтажная ярко-красная постройка дворца Великаго Князя, соборъ казеннаго стиля съ одиноко стоящей передъ нимъ колокольней, не въ силахъ обратить на себя вниманія. Они теряются на зелени густыхъ аллей и ихъ не видишь. Дома частныхъ лицъ-тѣ и совсѣмъ ушли въ зелень. Мало двухъэтажныхъ домовъ; трехъ-этажныхъ нѣтъ совсѣмъ...
Вечеромъ таинственно мигаютъ сквозь зелень садовъ электрическіе фонари, горитъ огнями собраніе, кинематографъ, да въ маленькой уютной столовой гостинницы Заха чудно играетъ квартетъ съ изумительнымъ скрипачемъ.
Благодаря тому, что всѣ дома города одноэтажные, что они по большей части сидятъ въ садахъ, городъ раскинулся на громадное пространство. Въ Ташкентѣ много магазиновъ, но было бы ошибкою сказать, что въ нихъ можно достать все. Страшныя жары лѣтомъ дѣлаютъ то, что многіе товары можно имѣть только зимою-лѣтомъ ихъ не провезешь.
Наконецъ въ Ташжентѣ есть музей. Въ музеѣ все какъ слѣдуетъ: манекены солдатъ, покорявшихъ Туркестанъ; авганца на конѣ; портреты бухарскихъ эмировъ и хивинскихъ хановъ: выпуклая карта Сыръ-Дарьинской области; доска съ изображенными на ней словами Петра Великаго въ письмѣ Бековичу-Черкасскому о томъ, что надлежитъ рѣку Сырь-Дарью оборотить въ старое русло; образцы вооруженія нашихъ и текинскихъ войскъ; чучела звѣрей и птицъ Туркестана; но главная достопримѣчательность музея это его библіотека, въ когорой собрано все, что когдалибо и на какомъ бы то ни было языкѣ писалось про Туркестанъ.
За генераль - губернаторскимъ домомъ, за арыкомъ Анхоръ, широко раскинулся сартовскій городъ. Узкія и кривыя улицы, гдѣ мощеныя, гдѣ просто грязныя; деревянные дома, тѣсно стоящіе другъ къ другу; нигдѣ ни дерева, ни сада; толпы народа, стоящаго, сидящаго, толкущагося на нихъ; арба, занявшая всю ширину улицы; группа всадниковъ, верблюды, два здоровенныхъ сарта, усѣвшихся вдвоемъ на крошечную лошадь: вся жизнь наружу, какъ въ Китаѣ, въ Турціи, какъ вездѣ на востокѣ. Чадъ отъ жаренаго мяса, ѣдкій ароматъ смолистыхъ куреній, запахъ ладана, дыма, пыли... Грязные нагіе ребятишки, ребятишки одѣтые, и всюду, куда ни посмотришь, смуглыя темныя лица азіатовъ.
Недалеко отъ большой мечети базаръ. Это деревянный пасажъ. Улица вся крыта досками; это длинный высокій и кривой сарай, въ который выходятъ открытыя лавки. Здѣсь нѣтъ красивыхъ рѣзныхъ по дереву вывѣсокъ, или длинныхъ шелковыхъ флаговъ, спускающихся сверху внизъ и испещренныхъ пестрыми знаками, какъ въ Китаѣ; здѣсь нѣтъ и тѣхъ манящихъ и чарующихъ глазъ выставокъ товаровъ, какъ въ Европѣ: товары скрыты въ ящикахъ, сундукахъ и шкатулкахъ. Покупателю предлагаютъ стулъ и цѣлая армія прикащиковъ быстро разворачиваетъ и показываетъ одинъ товаръ за другимъ, накидывая ихъ цѣлую кучу передъ покупателемъ. Тутъ шелковые халаты изъ Бухары и Самарканда, отъ четырехъ рублей штука; тутъ самаркандскіе прозрачные платки изъ шелка, очень непрочные; тутъ чадры и пестрая матерія; тутъ перемѣшались произведенія далекой Азіи, Москвы, Саратова и Лодзи. Рядомъ съ восточными упаковками въ лубяныхъ ящикахъ стоятъ бѣлыя коробки галантереи изъ Россіи. И половина сартовъ одѣта въ саратовскую сарпинку...
А кругомъ толпа смуглаго народа. По случаю Новаго года все одѣлось и принарядилось въ самые яркіе цвѣта, въ самые пестрые шелка. Въ расшитыхъ золотомъ халатахъ, съ кривыми саблями на боку, на пестрыхъ чепракахъ, верхами разъѣзжаютъ старшины и десятскіе... И что бросается въ глаза въ этой громадной толпѣ - отсутствіе женщинъ. Одни мужчины-старики, дѣти, здоровые парни-но все однообразныя смуглыя, черноволосыя головы...
Таковъ Ташкентъ. Плѣнительная сказка юга, своими, нынѣ отмѣненными, красными чембарами подкупившая не одного юнкера взять вакансію туда, въ знойный, полный сладострастной нѣги, Туркестанъ...
И каковъ Ташкентъ - таковы почти всѣ города кругомъ него. Только меньше, только грязнѣе, только тоскливѣе въ нихъ. Таковъ Чемкентъ, зарывшійся со своими садами въ пескахъ, такова Ауліе-Ата, Пишнекъ и до нѣкоторой степени и Вѣрный. Точно строители этихъ городовъ унесли въ сердцѣ своемъ плѣнительный образъ Ташкента и строили тѣ же прямыя улицы-аллеи, такой же садъ, тѣ же одноэтажные бѣлые домики полу-русскаго, полу-малороссійскаго типа. Но въ Ташкентѣ электричество, водопроводъ, не сегодня, завтра трамвай; въ Чемкентѣ и Вѣрномъ керосино-калильные рѣдкіе, рѣдкіе фонари и мечты, страстныя, душу волнующія мечты, о желѣзной дорогѣ. Эта мечта стала такъ сильна, такъ охватила все населеніе отъ большого до малаго, отъ богатаго до бѣднаго, что лишите ея—и пропадетъ послѣдняя энергія, послѣдняя сила жить въ чужомъ краю...
Отъ Ташкента есть вѣтка на Андижанъ, но въстороны - въ пріютившійся на берегу таинственнаго озера Иссыкъ-Куль Пржевальскъ, въ такъ напугавшій своими землетрясеніями Вѣрный, въ далекій Джаркентъ-лежитъ лишь грунтовый почтовый трактъ. Тамъ въ полной силѣ старый, давно забытый способъ передвиженія на лошадяхъ; тамъ ожили, воскресли старые типы, передѣланные на новый ладъ ямщицкихъ старостъ, ямщиковъ, троекъ и тарантасовъ; тамъ течетъ жизнь въ зависимости отъ любезности старостихиной хозяйки; тамъ здравствуютъ жесткіе диваны, клопы, блохи, тараканы, дорожныя встрѣчи, дорожныя знакомства; тамъсамоваръ вашъ другъ, и тамъ на вашихъ глазахъ, какъ въ старину, восходитъ и заходитъ солнце, садится туманъ, льетъ дождь и сыплетъ снѣгъ, мигаютъ звѣзды и вы по пѣлымъ суткамъ являетесь свидѣтелемъ всего того, что вы привыкли видѣть лишь изъ окна своей квартиры. Тамъ войска идутъ походомъ сотни верстъ и вступаютъ въ селенія съ барабаннымъ боемъ и пѣснями.
Заглянемъ въ этотъ русскій край, предоставимъ телѣгѣ набивать синяки на тѣлѣ, колокольчикамъ однозвучно и монотонно звенѣть, будемъ проводить безсонныя ночи, будемъ пылиться, мерзнуть и голодать, какъ то дѣлали наши дѣды, путешествовавшіе на перекладныхъ изъ Петербурга въ Крымъ и на Кавказъ.
П. Красновъ.
