Данная страница публикуется по отрывкам из книги Л. К. Осика «ВСТРЕТИМСЯ В ТАШКЕНТЕ Воспоминание- эссе о прекрасной эпохе в прекрасном городе». (заранее прошу прощения у автора, что публикую только разрозненные отрывки, описывающие облик и уклад жизни городка).
И хотелось бы мне начать с одного абзаца, который очень ярко перекликается с моими собственными воспоминаниями, правда, о событиях тридцатью годами позже, когда мы всей семьей и я младшего школьного возраста ездили почти каждое воскресенье на том же 5-м маршруте автобуса в Шумиловский городок до конечной остановки.
«…В конце концов, мы садились в автобус, я – обязательно к окну. Летом окна в автобусе открывались полностью, и самым большим удовольствием было высунуть в окно руку и опереться локтем на его нижний край. Мама требовала руку убрать (а то оторвёт), но мы обычно сходились на компромиссе: рука оставалась за бортом, но опускалась вниз и прижималась к корпусу, в крайнем случае, я высовывал локоть – но совсем чуть- чуть.
В окно врывался жаркий воздух и приятно обдувал вспотевшую голову с причёской типа «чёлка», убегал назад серый асфальт и вечно замусоренные и замасленные обочины, мимо проносились знакомые остановки: Жуковская, Винзавод (который всегда узнавался по запаху «барды», виноградного сусла, которое увозили, чтобы скармливать скоту), Тепловозное депо, Узбум. Двери открывались и закрывались гармошкой: «юиль – юиль!» Вот и наш поворот в Шумиловский на перекрёстке, где никогда не было светофора. Мы возвращались домой…»
Карта Ленинского района 1937-года. С правой стороны хорошо видно отдельно отстоящее сплетение из нескольких улиц, которые представляли собой поселок "Гудок", который впоследствии превратился в "Шумиловский городок" ( https://oldtashkent.com/avtorskie-issledovaniya/136-poselok-gudok.html)
Наша семья жила в районе, который называли «Городок имени Шумилова», или попросту – «Шумиловский городок». Он вырос в тридцатые годы на южной окраине Ташкента, границей которого была протекающая поблизости речка Кара- Су. Потом граница стала отодвигаться дальше и дальше, пока не остановилась возле посёлка Куйлюк, славившегося своим огромным базаром. Я, да и все без исключения мои сверстники, воспринимали определение «шумиловский» как нечто абстрактное, и только уже в старших классах нам рассказали, что был такой комиссар по фамилии Шумилов, которого вместе с другими туркестанскими комиссарами расстреляли контрреволюционеры во время мятежа в 1919 году. Всего их было четырнадцать, что подтверждалось известным всем ташкентцам памятником на привокзальной площади.
Дом железнодорожников
Основу Шумиловского городка составляли кооперативные дома рабочих и служащих паровозного, а впоследствии – тепловозного, депо. Их почему- то называли «жактовскими», и вопрос их правового статуса всегда оставался для меня загадочным.
Вокруг этих домов, уже самостоятельно, строились и иные обитатели городка, среди которых было много не очень уважаемых советской властью личностей – бывших казаков, кулаков, белогвардейцев и просто людей с тёмным прошлым.
Помимо депо и товарной станции народ в нашем городке работал на авиационном заводе, который по тогдашнему порядку из соображений секретности назывался только по номеру: «84 - й завод». Поди, шпион, догадайся, что скрывается под этим ничего не значащим наименованием: ни за что не узнаешь, какую там продукцию выпускают. Даже если над головами каждый день совершают посадку самолёты, а любой подвыпивший рабочий с радостью расскажет собутыльнику, чем занимаются в сборочных цехах.
Типовые дома железнодорожников
В силу своего географического положения – между железной дорогой, огромной радиостанцией (имеющей, вероятно, стратегическое значение), бумажным комбинатом и границей города - место это было очень своеобразное. Замкнутое и самодостаточное, город в городе. У нас было все своё: почта, участковый пункт милиции, поликлиника, базар, магазины, клуб (впоследствии - кинотеатр «Мир», зимний и летний), две школы, аптека, парикмахерская, поликлиника, больница (правда, туберкулёзная) и парк - разумеется, имени Шумилова. Потом и баня появилась, а до этого события чистюлям приходилось идти добрый час до подобного заведения, расположенного в районе психиатрической больницы. Была даже своя тюрьма - на самом деле, пересыльный пункт, который все называли «пересылкой», с гарнизонным городком и собственным клубом.
Типовые дома железнодорожников
В пятидесятые годы к нам шла единственная асфальтированная дорога – ответвление от Куйбышевского шоссе, берущего начало в центре города, от Сквера Революции, и ведущего мимо промышленно-железнодорожной окраины, через пригородные посёлки и реку Чирчик в южные районы Ташкентской области. Мы были связаны с большим миром автобусным маршрутом № 5. Вид автобуса – огромного, ревущего, желто-красного – вызывал обожание всей мелюзги и служил нескончаемым источником вдохновения для игр дома и на улице. Иногда взрослые называли его по-старому «дизель», из чего можно было заключить, что он имел дизельный двигатель.
Уединение порождало соответствующее чувство единения: мы – это одно, а город – другое. Съездить куда- то - а до Сквера Революции, или просто Сквера, езды на автобусе было максимум двадцать минут - становилось настоящим событием, поэтому, сколько себя помню, все говорили: «Я поехал в город», - или: «Привези мне из города то- то и то- то». Были, разумеется, исключения в виде моих родителей, тёти, еще нескольких «интеллигентов» и студентов, которые мотались туда- сюда каждый день, но в пятидесятые всё это выглядело как подозрительное отклонение от общего правила.
Мы жили в непосредственной близости от неформального центра Шумиловского городка: до базара, поликлиники, школы, парка, пункта милиции, остановки автобуса было, что называется, рукой подать - буквально считанные минуты пешком. Очень удобно и престижно.
Типовой дом
Наш дом – по- нынешнему его можно было назвать «коттеджем» - был типовым и располагался по адресу: Молочный переулок, дом № 2 . Это ласкающее слух такое уютное название улицы по неизвестной причине к началу шестидесятых годов было заменено на: Первый проезд Лобачёва, а номер дома стал четвёртым. Большинство дворов в нашей части городка площадью в шесть «соток» тоже были типовые, как, впрочем, и сараи, и отдельно стоящие уборные. На несколько домовладений полагался один источник водоснабжения – колодец, куда выходили их задние калитки. Надо сказать, что колодцы располагались зачастую в непосредственной близости от уборных, что и послужило впоследствии причиной ускоренной установки на улицах водопроводных колонок. Печки топились углём, еду готовили на керогазах, примусах и керосинках. Кое- где во дворах были летние кухни с плитами, которые топились дровами, углем, хворостом – чем бог пошлет.
Народ в Шумиловском держал крупную и мелкую скотину, и только хрущёвское налогообложение заставило изжить этот источник доходов. Птица во дворах у всех была обязательно, причём гуси и утки паслись зачастую на улицах и свободно плавали в арыках, что придавало нашему городку довольно экзотический вид. В общем, простая полудеревенская жизнь с элементами натурального хозяйства в виде огородов, садов, домашних животных и птиц в окружении большей частью собственноручно изготовляемых предметов нехитрого быта.
Кстати, в описываемое мной время в Шумиловском не было центральной канализации, подключенной к городским очистным сооружениям; не припомню и чего- то похожего на локальные сооружения. Поэтому для меня до сих пор является загадкой, куда сливались нечистоты нашей школы, туберкулёзной больницы, поликлиники и прочих учреждений? Единственный общественный туалет был на базаре. Ни в зимнем, ни в летнем кинотеатрах туалетов не было, во всяком случае - для зрителей. Я знаю, что воду из нашей бани сливали прямо в речку Кара- Су. Возможно, были какие- то выгребные ямы, что откачивались в специальные машины- цистерны … Ума не приложу.
Центральная улица
В бытовом плане мне повезло застать ещё то, что, вероятно, пришло в Ташкент из деревенской жизни российской глубинки, откуда вышли многие мои земляки: из- под Самары, Саратова, Вятки, Тамбова, Рязани … В том числе, своеобразную культуру публичного отмечания различных семейных событий – от свадеб до похорон. По «главным» улицам нашего Шумиловского, чаще всего по воскресеньям и официальным праздникам, можно было видеть причудливые шествия толп одетых во всё лучшее подвыпивших людей, обязательно с гармонями, которые шумно отмечали то 1 мая, то 7 ноября, то свадьбу, то просто чей- то день рождения. Если шествие было свадьбой, жених и невеста шли впереди, следом за ними – их родители, потом – гармонисты, балалаечники и «ряженые». Все приплясывали под музыку - в общем народный карнавал. Желающим из зрителей тут- же наливали водку в гранённых стаканах и даже давали закусывать – веселиться так веселиться! Запомнилось, что на одном из таких событий пожилой улыбающийся мужик нарядился врачом в белом халате и под видом «лечения» угощал любого спиртным из резиновой грелки со шлангом и спринцовкой. Хоронить любили тоже с размахом. На «вынос тела» за калиткой или воротами, перед катафалком (роль которого исполнял чаще всего обыкновенный открытый грузовик со стульями или табуретками по обоим бортам, в середине – гроб), собиралась всегда огромная толпа соседей со всей улицы, друзей и знакомых, не говоря уже о родственниках. Почему-то считалось шиком устроить траурную процессию с духовым оркестром хотя бы в пределах нашего городка, а в особых случаях двигались вплоть до самого Боткинского кладбища, что, наверное, занимало больше часа. Порядок был всегда один: впереди шли три – четыре человека с огромным венком или венками и с красными подушками, на которых красовались государственные или ведомственные награды, затем сам катафалк, затем родственники и близкие друзья, не поместившиеся в него, дальше - оркестр, а за ним – все желающие. Почему- то всегда хоронили после полудня, а громкая нестройная музыка слышалась, наверное, за километр. После возвращения с кладбища устраивали такие же многолюдные поминки, которые продолжались до позднего вечера, так как проходили в несколько «смен», чтобы «охвачены» были все, кто хоть сколько бы знал покойного или покойную.
Внутренний двор обычного дома в городке
Субботними вечерами и в дни получки, у винных точек собирались мужики- рабочие. Многие приходили уже со своими стаканами. Тут же подскакивали старушки с вёдрами солёных огурцов, с пирожками с капустой и картошкой – и пошло- поехало. Уже через час по улицам и переулкам шатаясь шли пьяные, кое- кто затягивал песни. Но не все доходили до дома: то тут, то там прямо на тротуарах, а то и в пересохших арыках, валялись те, кто намерено или случайно «перебрал». Их разыскивали жёны или дети постарше, так что всё обходилось без жертв. С пьянством боролись устрашающими плакатами и «разборами» на рабочих или партийных собраниях. Этот вид «отдыха» был настолько привычным, что никто не возмущался «отдыхающими», а наоборот – все стремились помочь довести их до дома, добродушно подшучивая и заботясь, чтобы они не разбили себе нос.
Чаще всего мы, конечно, посещали наш парк имени Шумилова, до которого от дома было метров двести. Летом парк никогда не давал о себе забывать – ни днем, ни вечером. Днем у нас во дворе, как фон, стоял гул голосов купающихся в озере детей, иногда явственно слышались отдельные вскрики и плеск воды. По вечерам начинал играть оркестр, а танцующие тоже не молчали. С наступлением ночи, выйдя во двор, можно было наблюдать красивое зрелище: поверх нашего виноградника, поверх крыш соседних домов и садов, на фоне черного неба высились высоченные тополя, подсвеченные огнями парка, и, казалось, именно от них исходит танцевальная музыка и голоса веселящихся людей.
Парк. Фото 2010-х годов.
Центром парка было озеро в бетонных берегах, с опоясывающей его асфальтовой дорожкой, на которой и предлагалось загорать купающимся. Специального песчаного пляжа не было, в дальнем конце, где в озеро впадал арык с водой из речки Кара-Су, построили спуск с бетонными ступенями, а глубина в этом месте позволяла барахтаться малышне. Вот и все удобства. Да, чуть не забыл: по-моему, в нашем парке не было в моё время туалета – во всяком случае я его не помню (или он был где-то совсем в дальнем уголке). И это многое объясняет, в том числе и следующее.
Вода, сколько себя помню, всегда имела почему-то насыщенный зеленый цвет. Наверное, от цветущих водорослей, хотя моя мама намекала, что концентрация человеческих выделений тут тоже сыграла немаловажную роль. Поэтому купаться нам в детском возрасте пришлось в озере считанные разы. Мама стала более толерантной и терпимой к желаниям внуков (а это удел всех бабушек и дедушек на свете), и я подозреваю, что моим детям дозволяли там освежаться чуть ли не каждый день. И ничего не случилось.
У озера была, так сказать, «фасадная часть» - своего рода парадная набережная с впечатляющим ограждением в виде гипсовых перил с колоннами. В центре набережной построили что-то похожее на большой балкон-террасу, свешивающийся над водой, с теми же перилами и колоннами. Рядом был бетонный выпуск воды, откуда она, вытекая из озера не очень большой струйкой, уходила в трубу, а далее – в неизвестность. На балконе и вдоль набережной стояли массивные деревянные скамейки со спинками традиционной лирообразной формы; чуть вглубь парка уходила песчаная площадка с клумбами.
Мы обычно приходили в парк с бабушкой или родителями вечером, часам к семи. Шли не на детскую площадку, слева от входа, а прямо к озеру и занимали скамейку поближе к балкону или, как его правильно назвать, – не знаю. Дело в том, что несколько раз в неделю там играл оркестр. Он носил характер «эстрадно-духового»: саксофон, туба, валторна, труба, кларнет, флейта, ударные, аккордеон. До девяти, кажется, часов музыканты играли, располагаясь на балконе, для гуляющей публики бесплатно. Позднее они переходили на огражденную решеткой танцплощадку с большой раковиной, где уже взималась плата за право потанцевать. И там, и там – никакого вокала, только музыка, живая музыка. Я мог часами следить за тем, как играют музыканты, и очень завидовал их умению. Думаю, я не стал музыкантом, только ввиду плохого слуха и лени.
Исполняли марши, популярные танцевальные и песенные мелодии советских композиторов и зарубежные. Стиль? Быстрые и медленные фокстроты, иногда вальсы, иногда что-то похожее на свинг, ча-ча-ча, самбу. Танцевали парами, никаких вам кружков или индивидуальных выпендрёжей! Наверное, поэтому я и не признаю до сих пор бесконтактных танцев, хоть и пережил зарождение и расцвет дискотек. Навсегда усвоил, что танец – это пара, мужчина и женщина наедине со своим интимом, и все тут!
После девяти мы уходили домой, слыша за своей спиной темпераментные пассажи латиноамериканских мелодий. В одиннадцать часов вечера оркестр умолкал, после этого еще некоторое время слышался шум голосов расходящихся по городку отдыхающих, огни гасли, парк успокаивался и замирал до утра.
Кроме танцев ещё одним центром притяжения для публики была летняя сцена, служащая то кинотеатром, то площадкой гастролей какого-нибудь театрального коллектива, то трибуной лекторов. На этой сцене я впервые увидел мультфильмы Уолта Диснея «Бэмби» и «Белоснежка и семь гномов». На одной из лекций нам показывали, как делают рисованные фильмы, и даже продемонстрировали отрывки из «Тома и Джерри». Я уже не говорю про сборники советских «мультиков». Там вместе с родителями я посмотрел фильм «Леди Гамильтон», представление ташкентского театра кукол и много ещё чего. Ведь тогда в отсутствии телевизора всё искусство надо было постигать «вживую».
Парк был общественным в полном смысле этого слова, потому что его посещали все жители городка и по разным причинам. Кто - выгулять детей, кто - посидеть в пивной, кто - просто пройтись вечером в праздничной одежде и продемонстрировать свои прелести. Детям же с самого нежного возраста были отлично известны: деревянная горка, бревно для ходьбы («бум»), двое стационарных качелей, небольшая карусель и песочница. Построили в парке и «взрослые» качели – «воздушные лодки», где уже качались за плату. На озере можно было взять напрокат лодку «водяную» и поплавать на виду у завидующих зрителей. Можно было поесть мороженого и попить лимонада. И всё это, как теперь говорят, в шаговой доступности от дома.
